Пётр Владимирович Стегний "Образы и наставления. Последние Романовы: в поисках утраченных смыслов" 3 и 4 главы

01.05.2020

Снимок экрана 2020-04-30 в 16.32.37

В преддверии праздника жён-мироносиц публикуем главы новой книги доктора исторических наук, Чрезвычайного и Полномочного посла РФ Петра Владимировича Стегния "Образы и наставления. Последние Романовы: в поисках утраченных смыслов". Вашему вниманию предлагается две главы, третья и четвертая, в которых рассказывается история «русских браков» дармштадских сестер Эллы и Аликс. Рассказ в них, как и в целом в книге, строится в контексте истории династических браков Дома Романовых с германскими принцессами, во многом определившем не только личные судьбы, но и политику Российской Империи накануне и во время Первой мировой войны.

Пётр Владимирович Стегний

"Образы и наставления. Последние Романовы: в поисках утраченных смыслов"

Глава 3.

С момента конфирмации Элла считалась совершеннолетней, что естественным образом ставило вопрос о браке. В женихах у нее, по общему признанию, самой красивой невесты Германии, недостатка не было. Среди них были Фердинанд Шлезвиг-Голштейнский, датский принц Вальдемар, позже – ее кузен Фридрих (Фриц) Баденский. Прусскому кронпринцу Вилли, будущему германскому императору Вильгельму II, Элла отказала еще до сватовства Сергея Александровича, но Вильгельм невзлюбил великого князя и до конца жизни не упускал возможности говорить о нем гадости. Главным претендентом на руку Эллы был принц Фридрих Баденский, совместная кандидатура прусской императрицы Августы-Виктории, которой он приходился внуком, и английской королевы. Этот брак рассматривался едва ли не как завещание матери Эллы принцессы Алисы. Стоит ли удивляться, что неожиданный отказ ему Эллы в марте 1883 года, случившийся на балу в английском посольстве в Берлине, где предполагалось объявить о помолвке, вызвал дипломатический скандал? Завершился он демонстративным отказом германской императрицы общаться с Эллой и Викторией, сопровождавшей сестру в Берлине. Особенно негодовала бабушка, догадывавшаяся о подлинной причине отказа. Дело в том, что за полгода до этого, в ноябре 1882 года, великий князь Сергей Александрович, как и его отец за четыре десятилетия до этого, на обратном пути из Италии остановились с братом Павлом на пару дней в Дармштадте. Возникли обоснованные подозрения. Но сестра Эллы Виктория, сдержанно относившаяся к русским кузенам («малообщительны, вечно не знают, что сказать»), успокаивала бабушку. Тем не менее, судя по дальнейшему ходу событий, именно этот приезд имел решающее значение для судьбы третьего русско-дармштадского брака.

О женитьбе одного из своих сыновей на дармштадской принцессе, родственнице жены, задумывался еще царь-реформатор Александр II. Правда, для Сергея он присмотрел старшую из сестер, Викторию, а насчет Эллы виды одно время имел другой сын царя Алексей, будущий генерал-адмирал. Сергей и Элла были знакомы с детства, но на этот раз обстоятельства их встречи сложились особым образом. Смерть отца от бомбы террориста, трогательная забота Сергея о матери при ее трагической кончине, покупка участка земли для строительства храма в Иерусалиме в память о Марии Александровне – все это заставляло Эллу посмотреть на него новым взглядом. Нашлись и общие темы для разговора – Сергей к этому времени уже настолько овладел итальянским, что мог цитировать Данте в подлиннике. Элла с Викторией сами только что вернулись из путешествия по Италии, причем их маршрут совпал с местами, которые посетили великие князья. И, тем не менее, ничто еще не было решено. «Все уже меня здесь женили. Пожалуйста, не верь этому», – писал Сергей, покидая Дармштадт, своему другу К.Р. (великому князю Константину Константиновичу).

Период некоторой неопределенности в отношениях между Эллой и Сергеем продолжался до февраля 1884 года, когда о помолвке было официально объявлено. Вызван он был целым рядом причин, среди которых, в первую очередь, надо назвать присущее обоим отношение к браку как главному событию в жизни, таинству. Известно, что Сергей, уже после свадьбы, не советовал жене читать «Анну Каренину» (хотя сам начинал ей читать ее вслух). Но перед свадьбой он, как нам представляется, повел себя, как герой Толстого Левин, исповедовавшись перед невестой в подлинных и мнимых грехах юности. Да и Элле с ее немецко-английской практичностью было, о чем задуматься – именно в это время умер от гемофилии ее любимый дядя Леопольд, сын королевы Виктории.

Главным препятствием оставалась позиция королевы Виктории, не любившей ни Россию, ни Александра III, которого, по ее мнению, «вряд ли можно было назвать джентльменом» (царь, кстати, платил ей взаимностью, назвав ее как-то «надутой и экзальтированной старухой»). Лето 1883 года Элла провела в Англии, где бабушка настойчиво убеждала ее в неприемлемости русского брака, ссылаясь на «климат и состояние страны». В это время у нее возник запасной план: выдать Эллу за принца Карла, третьего сына короля Оскара II Шведского. Элла отказалась, говоря, что не спешит с замужеством. 20 августа герцогиня Мария Эдинбургская, родная сестра Сергея, писала подруге: «Счастливый и со всех точек зрения такой подходящий план женитьбы моего брата Сергея, я думаю, не состоится под дурным влиянием королевы». В этом же письме Мария Александровна пустила гулять по Европе фразу королевы о том, что «одного русского брака в семье для нее достаточно» (Марию Александровну, которую имела в виду королева, в Англии считали надменной – и, надо заметить, не без основания).

В переписке с Викторией королева отрицала, что настраивала Эллу против Сергея. Судя по всему, после долгих бесед с внучкой в Англии она считала русский вопрос закрытым, не подозревая, что в то время, когда она писала ответное письмо Виктории, Сергей уже был на пути в Дармштадт. В сентябре 1883 года он провел с Эллой две недели в загородном замке Вольфсгартен, где и состоялось решающее объяснение. 13 октября, после его отъезда, Элла сообщила бабушке: «Несколько дней в прошлом месяце, что мы провели вместе, убедили меня в том, что я могу быть с ним счастлива». Попросив не считать ее непостоянной и неверной обещаниям, она сообщила королеве, что приняла решение выйти замуж за Сергея совершенно самостоятельно. Королева пришла в отчаяние: «она отказала Сергею три недели назад, а сейчас она дает согласие, забывая обо всем». Но дело было сделано. «Конечно, Сергей выбрал не самый блестящий брак, но он женится на умной, доброй, хорошо образованной девушке, способной сделать его супружескую жизнь приятной и счастливой», – писал герцог Людвиг Александру III.

Но и после этого королева Виктория не угомонилась. Признав – вполне уважительно, – что она недооценила «упрямство» Эллы и силу ее характера, королева продолжала чинить препятствия. Свадьба по ее настоянию была отложена до достижения Эллой 20-ти лет – бабушка хотела убедиться в том, что та не действует под влиянием эмоций, связанных с естественным для молодой девушки стремлением обрести свободу и самостоятельность в собственной семье. Кроме того, «абсолютным условием» королевы было требование, чтобы «великокняжеская семья жила большую часть времени вне России». Надо ли говорить, что второе условие королевы было проигнорировано?

О помолвке было публично объявлено 26 февраля 1884 года, в день рождения Александра III. В апреле того же года на свадьбе Виктории с Людвигом Баттенбергским в Дармштадте, куда собрались родственники со всей Европы, Сергей был представлен королеве Виктории и произвел на нее вполне благоприятное впечатление. Возможно, этому способствовало происшедшее во время свадьбы курьезное событие. Герцог Людвиг, судя по всему, начавший терять (ему было в то время 47 лет) связь с реальностью, имел неловкость тайно жениться (сразу после брачной церемонии своей дочери) на 30-летней Александре Колеминой, разведенной жене русского поверенного в делах в Дармштадте.

Два слова об этой незаурядной женщине. Александра Адамовна, урожденная Гуттен-Чапская, католичка из старинного польского рода, была своим человеком в герцогской семье. Ее муж Александр Александрович Колемин служил в 1882–83 годах поверенным в делах в Дармштадте (в июне 1883 года его сменил Е.Е. Стааль, впоследствии посол в Англии). Ее роман с великим герцогом был общеизвестен, поэтому развод с мужем был воспринят в Дармштадте как естественное следствие событий. Но превращение мадам Колеминой в графиню Ромрод (такой титул она получила в браке с герцогом) стало сильнейшим раздражителем умов и в Берлине, и в Лондоне.

Как только весть об этом дошла до королевы Виктории, она немедленно добилась расторжения еще одного «русского» брака. 9 июля 1884 года последовало соответствующее решение Магистрата. В 1893 году мадам Колемина вышла замуж за второго секретаря российского посольства в Берлине Василия Романовича Бахерахта, впоследствии посланника в Марокко, а затем в Берне. Помимо единовременной компенсации, ей до конца ее дней (умерла она в 1941 году в Швейцарии) выплачивалась пенсия от гессенского герцогского дома.

Брак Эллы (в замужестве – великой княгини Елизаветы Федоровны) с великим князем Сергеем Александровичем был заключен в июне 1884 года в Зимнем дворце одновременно по православному и лютеранскому обрядам. Королеву на свадьбе представляла Виктория Баттенбергская с мужем. Молодые поселились в Сергиевском дворце на Невском проспекте, в двух шагах от императорской резиденции Аничкова дворца.

Русский брак внучки королевы Виктории, как и ее собственный – с герцогом Альбертом Саксен-КобургГотским, смерть которого в 1861 году стала для нее потрясением, от которого королева не оправилась вполне до конца жизни, – был заключен по любви, глубокой и взаимной. Тем не менее, обида королевы на внучку долго не проходила. Даже через три года после свадьбы, 2 марта 1887 года, королева писала Виктории Баттенбергской: «Мне не нравится, что Элла постоянно говорит о своем счастливом браке. Когда люди по-настоящему счастливы, они не испытывают потребности постоянно говорить об этом другим». Брак был бездетным – через два года после женитьбы Сергей Александрович написал завещание, согласно которому его наследниками после смерти Елизаветы Федоровны становились Димитрий и Мария, дети его младшего брата Павла Александровича, воспитывавшиеся в семье Сергея Александровича. Бездетность великокняжеского брака была предметом недоброжелательных пересудов в петербургском высшем свете. Но злословили, в основном, на счет Сергея Александровича, поскольку Елизавета Федоровна оказалась идеальной женой и хозяйкой генерал-губернаторского дома (в 1891 году Сергей Александрович был назначен генерал-губернатором Москвы).

Главой семьи оставался Сергей Александрович, византиец в домостроительстве (он замкнул на себя все хозяйственные заботы) и миропонимании, убежденный сторонник симфонии самодержавной власти и Церкви, как ее понимали Александр III и К.П. Победоносцев, его учитель и наставник. Элла как бы растворилась в муже, стала его тенью и эхом, другом и ангелом-хранителем. Ее главным талантом был талант жены, хранительницы семейного очага. В определенном отношении она заменила Сергею Александровичу мать, императрицу Марию Александровну, которая с таким достоинством несла крест жены царя освободителя.

Для Эллы, как она обмолвилась однажды в письме к брату Эрни, основой брака были «любовь или уважение». Ее отношение к браку характеризует такая, казалось бы, незначительная деталь. В 1890 году, еще при жизни Александра III, Элла, всегда питавшая склонность к театру, поставила на сцене Сергиевского дворца в Петербурге сцены из «Евгения Онегина». Онегина играл Николай, тогда еще цесаревич, Татьяну – она сама. Для обоих этот спектакль был еще и актом самоутверждения – Николай, в котором уже проглядывались черты князя Мышкина, чувствовал себя Онегиным, Элла, напротив, не играла Татьяну, она нашла в ней саму себя. После спектакля она еще три месяца подписывала свои письма и записочки Николаю именем «Татьяна».

Образ пушкинской героини, несомненно, отвечал ее пониманию святости супружеского долга. Ее обширная переписка сохранила намек на единственный, вполне невинный флирт с 17-летним Николаем Греческим, с которым она познакомилась на первой свадьбе Павла Александровича. Оба участвовали в столь любимых Елизаветой Федоровной «живых картинах». Принц представлял Лира, она – Корделию. Однако завязавшийся было «роман в письмах» был, скорее, попыткой компенсировать отсутствие романтизма в характере Сергея Александровича. Он завершился, не начавшись, в марте 1890 года сценами из «Евгения Онегина».

Увлечение театром, начавшееся в Дармштадте, прошло через всю жизнь Эллы. Зимой 1898 года Немирович-Данченко поставил для нее в Москве, помимо уже игравшихся в Петербурге сцен из «Евгения Онегина», пьесу модного в то время драматурга Генриха Гауптмана «Утонувший колокол». Пьеса имела большой успех. Немирович, привлекший к постановке молодого режиссера Алексеева (Станиславского), назовет ее в мемуарах «первой зарницей нашего будущего театра (МХТ)».

Эстетические вкусы Елизаветы Федоровны, как и художественные увлечения ее матери и брата, несли на себе отпечаток охватившего Европу и весь мир в канун начинавшегося нового века ожидания перемен. Ожидания были смутны и расплывчаты, как в пьесах Гауптмана, ставшего, к слову сказать, вскоре нобелевским лауреатом. В результате Югендштиль, любимое детище Эрни, органично сливался с исканиями русского «Серебряного века». Это сказалось впоследствии и на архитектуре Покровского собора в Марфо-Мариинской обители, соединившей черты древнерусской новгородской архитектуры с эстетикой русского модерна. Михаил Нестеров, перенесший иконописную традицию на бескрайние просторы русской природы, стал любимым художником не только Елизаветы Федоровны, но и Сергея Александровича, купившего у него «Невесту Христову» и ряд других картин.

До смерти Сергея Александровича Елизавета Федоровна вела вполне светский образ жизни. С детства прекрасно рисовала и музицировала, сама делала эскизы для своих бальных платьев. Тайком посещала классы в театральном училище у Немировича. Училась играть на балалайке. Когда Петербург посетил знаменитый иллюзионист Генри Гудини, училась у него фокусам и любила показывать их в своем кругу. Эту способность страстно увлекаться каким-то заинтересовавшим ее делом она сохранит и во второй половине своей жизни, целиком посвященной МарфоМариинской обители. Возглавив после смерти мужа Императорское православное палестинское общество, она добивалась в 1911–12 и 1915–16 годах возобновления поисков Казанской иконы Божией Матери, похищенной в 1904 году. В 1912–14 годах – через барона Н.Н. Шедевра – была вовлечена в переговоры о передаче России часовни вблизи храма Гроба Господня, принадлежавшей эфиопской церкви. Более того, она вложила в этот, как сейчас сказали бы, проект, прерванный в связи с началом Первой мировой войны, 75 000 руб. собственных средств.

Но все это было потом. Первые семь лет брака Елизавета Федоровна оставалась лютеранкой – положение жены великого князя не обязывало ее к перемене религии. Разница в вероисповедании с глубоко верующим и строго исполняющим православные обряды мужем ощущалась, однако, все более остро. Подспудно вызревавшее у нее решение о переходе в православие было ускорено поездкой в 1888 году в Иерусалим с Сергеем и Павлом на освящение церкви св. Марии Магдалины, где через два десятилетия ей предстояло упокоиться самой. Она, по-видимому, предчувствовала тесную связь Иерусалима со своей судьбой. «Жена всякий раз плачет, когда бывает у Гроба Господня», – сообщал великий князь в письме из Святого Града своему ближайшему другу К.Р.

Впервые о своем желании стать православной Елизавета Федоровна сказала мужу после помолвки его брата Павла с греческой принцессой Александрой, состоявшейся в Афинах, на обратном пути со Святой земли. Тот, по-видимому, сразу же сообщил брату. Во всяком случае, в письме Сергею Александровичу от 17 ноября, Александр III затрагивает эту тему: «Давно надо было вернуться к хорошему старому времени, когда немыслимо было быть великой княгиней и не православной. Но я вовсе не теряю надежды, что эта моя мечта когда-нибудь сбудется и именно с твоей милой Эллой, так как она не фанатичка и нет причин для нее когда-нибудь не сделаться нашей действительно русской благоверной великой княгиней». И далее: «О прочих немках говорить и думать не стоит, они слишком с германским гонором и предвзятыми идеями».

По возвращении в Петербург Елизавета Федоровна погрузилась в чтение духовной литературы, изучение православного Катехизиса. Через два года, в ноябре 1890 года, она смогла объявить мужу, что окончательно утвердилась в своем решении: «Теперь ни доводы, ни упреки, ни угрозы не смогут поколебать его». Сообщая о своем решении отцу в письме от 1 января 1891 года, она пишет: «Только в этой религии я могу найти всю настоящую и сильную веру в Бога, которую человек должен иметь, чтобы быть хорошим христианином. Было бы грехом оставаться так, как я теперь – принадлежать к одной церкви по форме и для внешнего мира, а внутри себя молиться и верить так, как и мой муж».

Александр III, близкие и друзья Сергея Александровича, в первую очередь, Ники, находившийся тогда в поездке на Дальний Восток, были в восторге. Император подарил Елизавете Федоровне маленький образ Спаса Нерукотворного, обрамленный драгоценными камнями. На обороте была выгравирована дата принятия великой княгиней православия – Вербная суббота, 13 апреля 1891 года, он будет на ее груди, когда ее тело поднимут со дна шахты в Алапаевске.

В Москву, куда Сергей Александрович был назначен генерал-губернатором, Елизавета Федоровна въехала уже русской благоверной великой княгиней. Первопрестольная ликовала. Но оставшиеся в Петербурге великие княгини-немки, особенно Мария Павловна-старшая, урожденная принцесса МекленбургШверинская, жена великого князя Владимира Александровича, и Елизавета Маврикиевна СаксенАльтенбургская, супруга великого князя Константина Константиновича, восприняли поступок Елизаветы Федоровны как опасный прецедент, способный вынудить их супругов настаивать на том, чтобы они последовали ее примеру. Дополнительную остроту ситуации придавало то обстоятельство, что Мария Павловна (тетушка Михен) была первой за полтора века немкой – женой великого князя, которой Александр II в 1874 года разрешил остаться лютеранкой. Из немецко-английской родни Эллу поздравила только сестра Виктория и бабушка, королева Виктория (в ответном письме Элла написала ей, что англиканская церковь напоминает ей русскую и поэтому она «понимает суть вещей не так, как те, кто был воспитан на немецко-протестантской церкви»).

Отец прислал короткое и горькое письмо («не считаю твое решение необходимым»). Через год он умер.

iz1

Глава 4.

Третий дармштадский брак повлек за собой и четвертый. В упомянутом нами «коротком письме» герцога Людвига есть фраза: «Я так страдал несколько ночей, когда ты сообщила мне о возможном обращении Аликс». Она указывает, во-первых, на то, что к началу 1891 года идея замужества Аликс уже обсуждалась в герцогском семействе (да и сама Элла впоследствии говорила, что молилась об этом, находясь в Иерусалиме). А во-вторых, что обязательная в таком случае смена религии действительно была крупной проблемой. Аликс была, несмотря на бабушкино английское воспитание, более ревностной лютеранкой, чем Элла. Хотя у обеих сестер проявлялись и симпатии к англиканству (Элла, в частности, поддерживала позже, уже в московский период, тех, кто выступал за сближение Русской православной церкви с англиканами). С раннего детства Аликс, духовным наставником которой был известный в Германии пастор Карл Селл, настоятель церкви Мартинкирхе в Дармштадте, относилась к вопросам веры как к ключевому элементу прусского уклада жизни, своего рода Домостроя, Familienordnung’а, отступление от которого было равносильно дезертирству из действующей армии. Во всяком случае, именно так – Fahnenfluechtig (дезертиром – нем.) – называл император Вильгельм, относившийся к лютеранству как к атрибуту «немецкости», свою сестру Софию Греческую, сменившую в замужестве лютеранство на православие. 

Николай и Аликс близко познакомились в Петербурге на свадьбе Сергея Александровича и Елизаветы Федоровны в 1884 году. Ему было 16, ей 12 лет. Со временем они полюбили друг друга, но для того, чтобы устроить брак наследника престола потребовались долгие годы. Аликс останавливала разница религий, но дело, по-видимому, было не только в этом – ее не могла не беспокоить мысль о том, что она может стать носительницей гена гемофилии, «проклятия Гессенского дома». Ее мать передала эту страшную болезнь одному из своих сыновей (правда, второй, Эрни, родился здоровым), у сестры Ирен Прусской двое сыновей были гемофиликами. При ее развитом чувстве долга, само предположение о том, что она может оказаться не в состоянии выполнить основную функцию династических браков – обеспечить преемственность престола – должна была быть для Аликс невыносимой.

Кроме того, второй подряд дармштадский брак нарушал династические балансы и в России, и в Европе. А это неизбежно влекло за собой вторжение в тонкую ткань зарождавшихся глубоко личных отношений совсем иных материй. Династические браки, повторим, редко заключаются на небесах. Хорошо зная это, королева Виктория присмотрела было для внучки в качестве жениха старшего сына принца Уэльского Альберта-Виктора, герцога Кларенса и Эвондейла. Герцог имел репутацию великосветского шалопая, но был возможным наследником английского престола. Усилия бабушки были обречены на успех, если бы не Элла. «Он не выглядит сильным и такой тупой, что умная девушка не станет отвечать на его ухаживания. С таким глупым мужем ей нечего делать в Англии», – писала она в 1888 году родственникам в Германии. Весной 1889 года Аликс отказала бабушкиному кандидату.

Элла никогда не скрывала «эгоистического желания» выдать сестру замуж в Россию. Без особых натяжек можно утверждать, что без деятельного участия Эллы брак Ники и Аликс, скорее всего, не состоялся бы. Она вела переписку с сестрой, устраивала ее свидания с Николаем в Петербурге и Дармштадте, интриговала в северной столице, где в окружении императрицы Марии Федоровны вынашивалась идея закрепить заключенный в 1881 году русско-французский союз браком цесаревича с принцессой Орлеанской, жившей в Лондоне. Действовала она, не подозревая, разумеется, что вносит вклад в грядущее падение династии. Осознание этого пришло позже и, думается, во многом предопределило духовную эволюцию Елизаветы Федоровны во второй половине ее жизни.

История четвертого дармштадтского брака стоит того, чтобы к ней присмотреться внимательнее. Ее непростые перипетии рельефно высвечивают характеры, а, следовательно, и судьбы действующих лиц. Началась она зимой 1889 года, когда великий герцог Людвиг с сыном Эрни и дочерью Аликс провели по приглашению Сергея Александровича шесть недель в Петербурге. Остановились в Сергиевском дворце, где Аликс и Ники танцевали на балу, данном великим князем и его супругой в своем новом доме. Катались на коньках, посещали театры, ездили в Петергоф и Царское село. Ники, живший по соседству, в Аничковом дворце, каждое утро приходил в Сергиевский выпить чашечку кофе. С Аликс они не расставались, что, разумеется, подвело петербургский свет к выводу о готовившейся помолвке.

На следующий год Аликс вновь приехала к сестре в подмосковное имение великого князя Ильинское, но с Николаем, готовившимся к поездке на Дальний Восток, на этот раз ей встретиться не дали. Покров тайны над этим делом приоткрывает письмо Сергея цесаревичу от 30 августа 1890 года: «Дорогой мой Ники, берусь, наконец, за перо, чтобы написать тебе о деле, нас интересующем (встреча с Аликс). Louis (герцог Людвиг IV – П.С.) дал слово старой Queen (королеве Виктории – П.С.), что А. (Аликс – П.С.) Россию не увидит. Он по совести хочет сдержать свое слово. Я только что с ним долго говорил об этом – он до сих пор не подозревал о серьезности дела, и я ему открыл глаза на многое. В конце концов, я спросил – можно ли будет через год возобновить разговор. На что он ответил: «Конечно, да». И далее в том же письме: «Семья Валлийских (принца Уэльского Альберта-Виктора – П.С.) еще не может успокоиться насчет отказа, и Queen в особенности кипятится. Жена тебе писала, что ее (Аликс – П.С.) чувства не переменились – напротив. Большое смущение – религия – оно понятно, но и это препятствие может быть преодолено». 

Приведенные Сергеем Александровичем объяснения были только частью складывающейся общей картины. На раннем этапе сватовства главную роль в сдерживании усилий великокняжеской четы (а между Сергеем Александровичем и Елизаветой Федоровной в этом вопросе существовало полное единство взглядов) играла Минни, как называли в семье вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Она, как и Александр III, мягко говоря, не питала симпатий к Германии, отобравшей у ее родной Дании Шлезвиг-Гольштейн. Тем более, что ее собственный брак, прервавший традицию Романовых выбирать жен наследников престола на германской «ярмарке невест», был результатом не вполне канонической с церковной точки зрения династической комбинации, поскольку речь шла о замужестве с родным братом умершего жениха. Мария Федоровна выступала не против Аликс, она стремилась предотвратить возвращение России к традиции немецких браков. Не случайно в это время в Петербурге распространялись слухи о возможном браке цесаревича не только с принцессой Орлеанской Еленой, но и с «черногоркой», одной из представительниц многодетной семьи князя Николая, две дочери которого уже обосновались в России.

«Капризы Минни», как она выражалась, не особо беспокоили Елизавету Федоровну. Как и мнение королевы Виктории. «Бабушка однажды спросила у меня в письме, – вспоминала она, – не содействую ли я случайно некоему браку? Что против этого (брака) она имеет в виду то, что нехорошо двум сестрам жить в одной стране». «А что плохого, если мы будем здесь вместе?», – задает Элла явно риторический вопрос.

Реальность, однако, оказывается порой гораздо сложнее наших представлений о ней. 5 марта 1891 года Елизавета Федоровна пишет Николаю: «Получила несколько писем от Pelly (в конфиденциальной переписке она называла Аликс и Ники Pelly I и Pelly II). Бедняжка совсем измучила себя, она умоляет передать тебе окончательно: она твердо уверена, что этому не бывать. Но любовь ее сильнее прежнего, и я вижу, что она думает только о тебе. Придется тебе самому вступить в борьбу». 

Осенью 1892 года Сергей Александрович и Елизавета Федоровна посетили Англию, до этого – Италию, а затем и Дармштадт. Николай тоже собирался в большое путешествие по Европе («Каждая принцесса, на которую ты взглянешь, будет считаться твоей невестой», – предупреждала его Элла). Она очень рассчитывала на его приезд в Дармштадт, но цесаревич не приехал. Как позже выяснилось, не пустили родители.

Сергей Александрович, однако, связывал поведение Ники с появлением в его жизни балерины Кшесинской. «До меня дошли такие странные слухи про тебя, которым я положительно отказываюсь верить. Ты не можешь так изменить своим взглядам и принципам. Прости, но невольно это вырвалось», – писал он Николаю 27 сентября 1892 года. 25 Запись в дневнике Сергея Александровича от 10 января 1893 года: «С глазу на глаз говорил с Ники. Сознался, что между ним и Кшесинской ничего нет – ему можно верить». 

Запрет родителей на встречи с Аликс к этому времени был снят. 10 декабря 1892 года Николай отметил в своем дневнике: «Вечером был разговор с Papa и Mama втроем; мне разрешено начать узнавать насчет Аликс – когда буду в Берлине. Никак не ожидал подобного предложения, в особенности, со стороны Mama». 27 В январе 1893 года, в разгар истории с Кшесинской, Ники и Аликс встретились в Берлине на свадьбе принца Фридриха-Карла Гессен-Кассельского и принцессы Маргариты, младшей сестры германского императора. Но объясниться там не удалось. Запись в дневнике Николая от 13 января: «Видел Аликс в первый раз после зимы 1889 года». И далее, от 17 января: «Не могу сказать, чтобы сожалел уехать из Берлина». 

В октябре 1893 года Елизавета Федоровна, вновь приехавшая в Дармштадт, предлагает ему организовать встречу с Аликс. На этот раз в Кобурге, где на 7 апреля 1894 года назначена свадьба Эрнста-Людвига Гессенского с принцессой Саксен-Кобургской Викторией-Мелитой, дочерью Марии Александровны, герцогини Эдинбургской. «Это последний и единственный шанс», – предупреждает она.

Запись в дневнике Сергея Александровича от 13 октября 1893 года: «Глупая депеша от Ники, что родители желают, чтобы Аликс приехала с нами в Россию. Сela rate completement – c’est bien leur faute! (это все портит – по их вине). В тот же день Елизавета Федоровна пишет Николаю: «Мне так жаль – хотела помочь. Боюсь, вся надежда пропала».На следующий день подключается Сергей Александрович, уже из Парижа: «Дорогой Ники! Жена была до того огорчена и возмущена вчерашним твоим ответом на ее письмо, что поручила мне тебе сказать, что она считает дело завершенным окончательно и бесповоротно в отрицательном смысле. Во-первых, она не может приехать к нам ранее, как будущей осенью, т.е. через год. Во-вторых, должен откровенно тебе сказать, что не ей к нам ехать, а тебе за ней – ты уж чересчур бесцеремонно хочешь действовать. За сим сам посуди, какое фатальное впечатление произведет на нее твой ответ. Если у тебя нет ни характера, ни воли, или же твои чувства совсем изменились, в таком случае более, чем прискорбно, что ты прямо не сказал жене или мне, когда мы с тобой об этом говорили в августе этого года. Ты сам уполномочил жену поднять с нею этот вопрос; она все сделала, и когда все было готово, появляется твой непонятный! ответ. Еще раз повторяю, что после этого все кончено, и жена тебя просит больше с нею никогда не поднимать этого вопроса». 

Но уже через четыре дня, 18 октября, Елизавета Федоровна сама берется за перо: «Вопреки всему, пишу тебе, потому что получила от своего дорогого несколько строк, полных таких душевных мук, что он от страданий заболел и слег в постель (имеется в виду Аликс – в конфиденциальной переписке Элла упоминала о ней – для конспирации – в мужском роде, а о Николае – в женском). Если у Pelly II (Ники –П.С.) остался хоть кусочек сердца, она должна приехать немедленно. Иначе с этим будет покончено навсегда. В этом я абсолютно уверена, и она, должно быть, чувствует это тоже – об этом же писал Сергей». Еще через четыре дня, 22 октября 1893 года, Елизавета Федоровна телеграфирует Николаю, что ждет ответа. Наконец, 25 октября (запись в дневнике Сергея Александровича): «Жена, наконец, получила письмо от Ники. Просто говорит, что не может теперь приехать. Непонятно, глупо». 

Сергей Александрович и Елизавета Федоровна вернулись в Россию 27 октября. Запись в дневнике Сергея Александровича за этот день: «Как я и предполагал, родители не пустили его par un sentiment de jalousie (из чувства ревности – фр.), что мы это устраиваем! Все же он тряпка – все ему выложили и сказали горькую правду обо всем – он в отчаянии». Запись от 29 октября: «Приходила Минни, говорила с женой о Ники. В конце концов, она, кажется, сама теперь сожалеет, что не пустила Ники». 31 октября цесаревич, наконец, обращается к Аликс напрямую. Извиняется, что не приехал, «когда Элла была у вас». «Можешь себе представить, каким огорчением было для меня упустить такой великолепный и легкий шанс полететь к Pelly после бесконечно долгой разлуки». 

Аликс ответила через месяц, 8 ноября: «Я стараюсь рассмотреть это дело со всех возможных точек зрения. Но неизменно возвращаюсь к одному и тому же. Я не могу поступить против своей совести – я никогда не переменю веры». Запись в дневнике Николая: «Утром вскрыл пакет, лежавший со вчерашней ночи на столе, и из письма Аликс из Дармштадта узнал, что между нами все кончено – перемена религии для нее невозможна, и перед этим неумолимым препятствием рушатся все мои надежды, лучшие мечты и самые заветные желания на будущее. Еще недавно оно казалось мне светлым и заманчивым и даже вскоре достижимым – а теперь оно представляется безразличным!!! Да, трудно бывает иногда покориться Воле Божией». (Возьмем на заметку этот эпизод – он показывает, как глубоко воспринимал Николай роль Промысла в своей судьбе уже в молодые годы). Узнав о реакции племянника, Сергей Александрович написал брату Павлу: «Все это тем кончится, что Ники женится без любви на первой попавшейся принцессе, или, чего доброго, на черногорке. И все это из-за каприза!!»

И вновь, после формального отказа Аликс только Елизавета Федоровна не опустила руки. В письме Николаю от 18 декабря она находит удивительно искренние слова: «Она не узколобая фанатичная протестантка, но она провела годы в полном одиночестве... О, ты не знаешь, через что ей пришлось пройти, в ее глазах печать несказанной грусти. Я и помыслить не могу, что так и будет и вопреки всякой вероятности надеюсь, что в конце концов Господь даст ей увидеть бедность Протестантизма в сравнении с нашей Церковью». Просит передать через нее «очень нежное» письмо Аликс, уверена, что «в случае, если бы Николай приехал в Кобург, она переменила бы свое решение». 

Но накануне, 17 декабря, Николай сам уже ответил Аликс: «Не говори сейчас нет, моя дорогая Аликс, не разрушай сразу мою жизнь».

Возникает естественный вопрос: чем объяснить настойчивость Эллы в устройстве брака своей сестры в России? Ответы неочевидны, но они есть. Во-первых, Элла, как и ее брат Эрни и близкая подруга Аликс по Дармштадту Тони Беккер, были едва ли не единственными, кто знал о давнем и глубоком чувстве Аликс к цесаревичу (сама она датировала его возникновение 1884 годом, когда они с Ники нацарапали свои инициалы на окне петергофского дворца). Во-вторых, о посредничестве в улаживании трудностей дармштадтского брака Эллу неоднократно просил сам Николай. И в-третьих, Елизавета Федоровна понимала, что после смерти отца и женитьбы брата сестра остается в родительском доме на сомнительных правах. Брак Эрни с Викторией-Мелитой устраивала королева Виктория, приезжавшая, кстати, после свадьбы в Дармштадт «учить внука управлять государством». Но невеста брата Виктория-Мелита была полной противоположностью Аликс по характеру и темпераменту. Элла понимала, что они вряд ли бы ужились.

Душевное состояние Аликс накануне помолвки брата иллюстрирует ее письмо Тони Беккер от 8 января 1894 года: «Как изменится теперь моя жизнь, хотя Эрни и позволил мне остаться жить в моих старых комнатах – однако в карете я должна сидеть на третьем ряду. Я предполагаю часто отсутствовать, чтобы оставить молодую пару наедине. Она настолько младше меня, что это создаст мне некоторые затруднения». И далее: «Как иначе для меня могла бы сложиться поездка в К. (Кобург – П.С.). Он (Николай – П.С.) мне написал, прислал свое фото, мой бедный любимый, это разрывает мое сердце. Я не знаю, что с собой делать». 

Похоже, почва для счастливой развязки была подготовлена.

Впрочем, январь и февраль 1894 года прошли все в той же суете и томлении духа. Наконец, 21 марта Сергей Александрович помечает в дневнике: «Ники едет в Кобург».

На свадьбу Эрнста-Людвига и Виктории-Мелиты королева Виктория приехала с большой свитой. Пожаловал и император Вильгельм, собралась и немецкая родня, включая всех трех сестер Аликс. Из Петербурга кроме Эллы, Сергея и его брата Павла прибыли тетушка Михен с мужем великим князем Владимиром Александровичем.

После приезда королевы (5 апреля) стало ясно, что в вопросе о браке цесаревича в Кобурге установился англо-германский консенсус. Бабушка привезла Аликс письмо от епископа Рипонского В. Бойда Ланкастера, настоятеля королевской часовни в Виндзоре, немецкий духовник также прислал письмо, в котором оставил вопрос о смене религии на ее усмотрение. Тем не менее, еще три дня продолжались уговоры, хождения из комнаты в комнату замка Розенау, перешептывания по углам. Только 8 апреля, после того, как к переговорам подключились тетушка Михен и император Вильгельм, долгожданное событие совершилось. «Чудный, незабвенный день в моей жизни – день моей помолвки с дорогой, ненаглядной моей Аликс. После 10 часов она пришла к т. Михен и после разговора с ней мы объяснились между собой». В тот же день Аликс записала в своем дневнике: «At last the happiest of all mortals» («Свершилось: я счастливейшая из смертных»). 

Виктория Баттенбергская впоследствии утверждала, что ultima ratio – последний аргумент, убедивший Аликс, – был приведен императором Вильгельмом, с солдатской прямотой призвавшим ее принять условия русского двора «ради сохранения мира в Европе». Это ни в коем случае не значит, однако, что у брака цесаревича была прогерманская подоплека. Он не сгладил растущие противоречия между Англией и Германией, которые через 20 лет приведут к мировой войне. Напротив, существенно в этом контексте, что после своей свадьбы и вплоть до смерти королевы Виктории в 1901 году Аликс вела с ней интенсивную переписку. О содержании ее нам, к сожалению, ничего не известно. Письма королевы, как и переписку с Николаем периода сватовства Аликс сожгла (по совету обер-гофмейстера П. Бенкендорфа) 8 и 9 марта 1917 года, сразу после ареста.

Особый свет отбрасывает на помолвку Аликс роль, которую сыграла в Кобурге Мария Павловнастаршая (тетушка Михен). Стойкая лютеранка и неформальная глава немецкой партии при русском дворе, она, никогда не скрывала своих властных амбиций. Когда, уже в эмиграции, ее сын Кирилл провозгласил себя императором, Виктория-Мелита (Кирилл Владимирович женился на ней в 1905 г., после ее развода с Эрнстом-Людвигом), формально стала последней российской императрицей. Примечательно, что свою «коронацию» Кирилл провел в Кобурге, опутавшем к тому времени сетью династических браков всю Европу.

Брак Николая и Александры был ускорен болезнью и смертью Александра III осенью 1894 года в Ливадии. У смертного одра императора, надорвавшего свое могучее здоровье во время железнодорожной катастрофы в Борках, находился Иоанн Кронштадтский. Переход Аликс, спешно привезенной в Ливадию, в православие состоялся, по ее просьбе, немедленно – в церкви Ливадийского дворца 21 октября, на следующий день после кончины императора. Свадьба – 14 ноября в Петербурге, погруженном в траур. Это само по себе выглядело дурным предзнаменованием для начинавшегося царствования, но коронация, состоявшаяся в Москве в мае 1896 года, прошла под еще более зловещим знаком трагедии Ходынки. «Dieu merci, Serge n’a rien a faire dans tout cela»44 , – говорила Елизавета Федоровна в эти дни, вполне разделяя мнение мужа о том, что в гибели полутора тысяч людей была виновата нераспорядительность министра двора Воронцова-Дашкова. Однако после того, как Сергей Александрович настоял на присутствии императорской четы в вечер Ходынской катастрофы на балу у французского посланника Монтебелло, его действия раскололи не только общество, но и императорскую семью. Михайловичи (кроме Сандро) потребовали его отставки с поста генерал-губернатора. Тем не менее, по окончании коронационных торжеств Николай и Александра провели месяц в подмосковном имении Сергея Александровича и Елизаветы Федоровны Ильинское.

iz2

Tags: Пётр Владимирович Стегний , Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна , Императрица Александра Фёдоровна , Фонд ЕСПО